Интернет против Телеэкрана, 01.10.2017
Что показывают детям
Проще всего посмотреть киноафишу. «Киборг-убийца», «Маньяк-убийца», «По­целуй убийцы», «В постели с убийцей». Ну, это для подростков. Детей помладше, не волнуйтесь, тоже не обидели. И они не остались в стороне от «правды жизни». Ни тебе застойного Чебурашки с Крокодилом Геной, ни предзастойных экранизаций Бажова и Мамина-Сибиряка. (Разве что иногда по ТВ, а вот столь привычные еще недавно программы мультипликационных фильмов, на которые можно было торжественно водить детей в кино по выходным, бесследно канули в прошлое...)

Но, с другой стороны, детей ведь не лишили зрелищ! В том числе и мультиков. Их даже стало гораздо больше. Ну, подумаешь! — были советские, а теперь американские. Был Чебурашка, а теперь черепашки! И тоже приключения, и тоже сказочные. И даже хорошо кончаются... Но эта идентичность чисто формальная. А что если мы сравним случайно зарифмовавшихся героев двух современных сказок? И не только героев, но и злодеев. И вообще картину мира в этих мультфильмах.

Главные качества Чебурашки — наив­ность, милота, обезоруживающее обаяние ребенка. Черепашек-ниндзя при всем желании наивными, милыми детьми никак не на­зовешь. Это, в сущности, «крутые парни», которые, чуть что — не задумываясь, молотят своих противников направо и налево, скорее напоминая молодежную банду, чем маленьких детей. В борьбе со злом, без которого не обходится ни одна сказка, Чебурашка вместе с закадычным другом Крокодилом Геной думает, шевелит кукольными мозгами, изобретает разные хитрости, но не избивает и, разумеется, не убивает старуху Шапокляк. Черепашкам, конечно, приходится решать вопросы военной стратегии, но определяет все физическая сила, физическая схватка со Злом. Кровь льется рекой, трупы навалены штабелями. Зло уничтожают буквально. (Правда, к Карабасу-Барабасу в «Золотом ключике» тоже бы­ли применены физические методы воздействия, но ему всего-то-навсего отрезали приклеившуюся к дереву бороду и оставили беднягу сидеть под дождем в луже!)

 

Да и представители зла в «Чебурашке» и «Черепашках» существенно разнятся. Проворная, смешная Шапокляк со своей крыской Лариской пакостят по мелочам. Никакой кровью, никаким насилием проделки старухи не пахнут. Она, как в песне Высоцкого, «по-своему несчастная», а потому к ней можно найти подход. Что, между прочим, и делают в финале герои, осчастливив ее дружбой. (Ох, маловато потрясений!) Закованный в сталь Шредер ужасен. Это некое Абсолютное Зло, к которому нельзя найти никакого подхода, кроме «радикального». Он готов уничтожить весь мир со всеми его обитателями.

Ну и наконец, о главном — о картине ми­ра. Мир, в котором обитают Чебурашка и Крокодил Гена, в целом светлый и дружелюбный. В нем уютно и не страшно, МИР в этом мире закономерен. Зло же, напротив, единично и случайно. Оно подобно маленькому облачку, которое не может надолго затуманить небесную синеву. Мир черепашек буквально переполнен, кишит злом. Оно подстерегает повсюду и всегда. Горстка героев противостоит целым полчищам приспешников Зла. Все же остальные — статисты, пешки и жертвы. (Кстати, в другом американском мультфильме с умилительным названием «Вампиреныш» кого-то из персонажей так и звали: Жертва. От одного этого имени мурашки пробегают по спине даже у взрослого человека!)

Не правда ли, странно? В «Империи Зла», как принято теперь именовать Советский Союз, искусство для детей было щадящим, охраняющим хрупкую психику от непосильных впечатлений. Соблюдался некий возрастной ценз. И это было совершенно правильно! Вы, наверное, замечали, что дети от трех до шести лет часто задают вопросы типа: «Каких людей на свете больше — хороших или плохих?», «А что сильнее: добро или зло?» Такие вопросы отнюдь не следует рассматривать как ординарные в общем потоке бесконечных «что?», «как?» и «почему?» Ребенок ищет опоры, ориентиры, чтобы начать строить мир в своей душе и одновременно встраивать себя в мир. Он маленький, слабый, он хочет быть с большинством. Попробуйте, руководствуясь наставлениями министерского чиновника-либерала, рассказать малышу сказку с плохим концом. Четырехлетний консерватор будет огорчен до слез. И не просто огорчен, а возмущен! Он воспримет это как личное оскорбление, ибо душу его омрачили скорбью. Когда же зло в искусстве, предназначенном для детей, тотально, когда оно «в большинстве», ребенок испытывает соблазн примкнуть к нему. И к подростковому возрасту, вдохновляемый уже не мультфильмами, а вполне натуралистическими кинозверствами (один немецкий психолог подсчитал, что в среднем дети сегодняшней Германии к шестнадцати годам видят на экране 18 тыс. убийств), может дозреть до поступков.

Творцы «чернухи» уверяют публику в своих гуманнейших намерениях: дескать, демонстрируя жестокость крупным планом, мы отвращаем от нее молодежь. Но тогда авторы порнофильмов с полным правом могут утверждать, что если показывать детям половые извращения, девственность будет гарантирована до гроба.

Ну а если серьезно, то уже дети младшего дошкольного возраста понимают, что убивать дурно. Кто-то в ужасе кричит: «Не дави божью коровку, она живая!» Кто-то отказывается есть котлету, узнав, что она приготовлена из убитой курицы. Нормальному ребенку не нужно «из воспитательных соображений» показывать крупным планом, как курице (и уж тем более человеку!) отрубают голову. Он и так знает, что это ужасно. Не случайно очень многие дети сами себя пытаются оградить от «правды жизни»: выбегают из комнаты, увидев на экране телевизора страшную сцену, плачут, закрывают руками лицо, утыкаются в плечо сидящему рядом. Тут необходимо учитывать, что ребенок, в отличие от взрослого, еще нечетко разделяет искусство и реальность. Он — особенно в напряженные моменты — не помнит, что это понарошку, что это артисты.

Те же дети, у которых «кишки на березах» вызывают повышенный интерес и особое удовольствие, должны настораживать. У них или притуплена чувствительность, или — что, к счастью, встречается редко, — присутствуют скрытые садистские наклонности. То есть на самом деле вместо декларируемых гуманных целей невольно достигаются (если не преследуются сознательно!) цели совсем иные: в одних детях пробуждаются низменные инстинкты по принципу «дурные примеры заразительны», в других порождаются страхи, которые иногда настолько овладевают душой ребенка, что становятся источником невроза. В своей работе с детьми-невротиками мы в последние несколько лет сталкиваемся с новым и, как нам кажется, показательным явлением. В раздаваемых нами анкетах на вопрос «Есть ли у ребенка страхи, связанные с чем-либо» родители стали часто указывать... иностранные мультфильмы как один из источников страха. Кого-то, быть может, это удивит, но нам представляется вполне закономерным. Ни старуха Шапокляк, ни Карабас-Барабас, ни даже Бармалей не могут вызвать в ребенке, как выражаются психологи, «запороговый страх». А Шредер, вампиры и привидения — могут!

Вы скажете: «Как будто у нас нет страшных сказочных злодеев! А Баба-Яга с Кащеем Бессмертным? Страшно аж жуть!» Конечно, Баба-Яга пострашнее старухи Шапокляк. Но, во-первых, она тоже не является представителем абсолютного зла, героям часто удается найти с ней общий язык. Да и потом, советские режиссеры и книжные графики очень много сделали для того, чтобы юмористическим изображением уравновесить злодейскую сущность отечественных чудищ. Вполне вероятно, что западные дети и вампиров воспринимают юмористически. Но значит, они к такому восприятию подготовлены национальной культурой. И действительно, в европей-ской, а вслед за ней — и в американской культуре тема вампиров разработана широко и детально. Это очень старая и непрерывно развивающаяся традиция. В нашей же культуре недаром торжественное слово «вампир» заменено, заземлено презрительным «упырь». По каким-то причинам (не будем сейчас вдаваться в подробности) этот вид нечисти не занял одного из центральных мест в нашем искусстве. Русские писатели не внесли весомого вклада в мировую вампирологию, не удостоили кровопийц своими вниманием. Их если и интересовали кровопийцы, то все больше в переносном смысле — как эксплуататоры. Гоголевский Вий, вурдалаки А. К. Толстого — это лишь редкие вкрапления, веснушки, а вовсе не лицо нашей литературы. Кстати, про Вия и вурдалаков маленьким детям и не читали.

 

Выходит, то, что раньше ребенок получал в адаптированном традицией и искусством виде, причем небольшими порциями, теперь закачивается в него без всякой поправки на чужеродность, причем лошадиными дозами! И вместо полезной для психики прививки (а в малых дозах «страшилки» полезны, недаром существует жанр детского фольклора, который так и называется) происходит отравление «непереваренным» злом со всеми вытекающими из этого последствиями. Когда мы работаем с ребятами школьного возраста, они по нашей просьбе рисуют нехитрую диаграмму: три круга. Один обозначает класс, другой — двор, а третий — город. И раскрашивают двумя карандашами, черным и красным. Черный — это плохие люди, красный — хорошие. Каждый ребенок схематически отображает окружающий мир, руководствуясь своими представлениями о соотношении в нем добра и зла. В самом начале девяностых годов даже у ярко выраженного меланхолика черный сегмент редко был больше красного. Мало того: по мере расширения заданного пространства процент черного, как правило, уменьшался. Ребенку, у которого не сложились отношения с одноклассниками, все равно казалось, что город (то есть, мир) — не злонамерен.

Что же мы наблюдаем теперь? Почти все школьники (восемь из десяти) видят город-мир в черном цвете. Теперь, как правило, эта последняя диаграмма напоминает арбуз с вырезом: там есть небольшой красный ломтик. И такое встречается даже у тех, у кого и в классе, и во дворе все обстоит вполне благополучно!

Обилие страшного страшно еще и тем, что притупляет чувствительность. Такое эмоциональное отупение — это своего рода защитная реакция. Причем она не специфична для детей. Сегодняшних взрослых тоже мало что «колышет». Вспомните, как все общество «сотряслось» в конце 1988 года, узнав об армянском землетрясении. А сейчас... Войны, разбомбленные города, за-хваты террористами роддомов и больниц, угрозы ядерного терроризма... Кого бы сейчас особенно взволновало известие о каком-то там землетрясении?Чего же требовать от детей? После развороченных внутренностей и расчлененных трупов, показанных крупным планом, почему их должна трогать мамина усталость, папина головная боль или бабушкина немощь? У крови слишком терпкий вкус, после него все кажется пресным. Когда мы беседуем на эту тему с родителями, они часто перебивают нас растерянным вопросом:

 

— А что мы можем сделать? Как оторвать ребенка от телевизора?

Но ведь никто не спрашивает, что делать, если ребенок тянется к рюмке водки, как отобрать у него пачку таблеток или крысиный яд. Просто многие не осознают степени опасности, когда речь идет о ядах, отравляющих душу. Не только на экране, но и в жизни бывают обстоятельства, с которыми совершенно не обязательно знакомить ребенка детально. Он еще успеет, повзрослев, столкнуться с ними «нос к носу», но к тому времени он успеет и окрепнуть душевно. В первую очередь это касается смерти близких. Детям до восьми-десяти лет лучше не видеть покойников. Это не значит, что нельзя при ребенке вспоминать умерших бабушку и дедушку — можно и нужно! Так же, как и вместе ходить на кладбище. Пусть помогает убирать могилу, сажать цветы. Но смотреть на мертвого человека — слишком тяжелое испытание для ребенка. И даже если он будет выглядеть вполне спокойным (а родителям иногда кажется, что их сын или дочь стояли у гроба и вовсе равнодушно), это скорее всего лишь внешнее выражение шока и грозит «отсроченной реакцией». Вдруг через месяц-два, казалось бы, на ровном месте, может нарушиться сон, ребенок начнет просыпаться в мокрой постели, кривить лицо, плакать из-за каждого пустяка...

 

— Вы противоречите сами себе! — упрекнет нас внимательный читатель, который помнит, как мы когда-то писали о необходимости героических примеров в воспитании детей. — Герои, они, между прочим, умирают. Мало сказать, умирают — погибают мученической смертью! Их расстреливают, сжигают, вешают. А от этого, если вам верить, у ребенка может родимчик случиться! Так как же одно с другим увязать?

Вопрос, как говорится, «на засыпку». И все же попытаемся ответить. Да, герои погибают. Но их гибель (которую в советском искусстве для детей и юношества, кстати, показывали и описывали без натуралистических подробностей) свидетельствует прежде всего не о слабости и бренности человеческого тела, а о величии человеческого духа. О том, что НЕ ВСЕ можно победить, не над всем можно надругаться. В «Колымских рассказах» Варлама Шаламова написана страшная правда о советских лагерях, и ребенок когда-нибудь ее узнает. Но прежде чем узнать, как страх, унижение и насилие превращали человека в зверя, как люди ели людей, он должен узнать и почувствовать другое: как люди в нечеловеческих условиях совершали нечеловеческие усилия, чтобы вопреки всему остаться людьми. И это тоже правда!

Если же с детства внушать (хотя мы считаем, что это и взрослым не показано), что человек — всего лишь жалкая беспомощная букашка, которую можно подвергнуть самым разнообразным и изощренным мучениям, если ребенок с младенчества усвоит, что зло беспредельно (в нашу жизнь и так уже по-хозяйски вошло слово «беспредел»)... Ну что ж, тогда не жалуйтесь, увидев, как ваш сын униженно лебезит перед дворовым хулиганом, а также не надейтесь, что в будущем он станет опорой для старых (вас) и малых (его детей). Чего требовать от букашки?

Ну и зачем же мы ополчились на американские фильмы? Там ведь и борющиеся со злом герои-супермены, и непременный «хэппи-энд». Все так, да только страсти-мордасти настолько перенасыщают этот «раст­вор», что человек, особенно маленький, «выпадает в осадок». Лучше всего это выразил один пятилетний мальчик, который, оторвавшись от экрана и горько рыдая, прибежал на кухню.

— Мама, мама, там опять убивают!

— Не волнуйся, сынок, в конце все будет хорошо.

Малыш посмотрел на маму с какой-то недетской обреченностью и очень серьезно сказал:

— Мамочка, я, знаешь, могу до конца и не дожить...

(Авторская ремарка: манная каша с сахаром или с вареньем — самая что ни на есть подходящая еда для маленьких детей.)

Ирина Медведева Татьяна Шишова

http://www.eorok.ru/SMI.htm


0.89220786094666